добавил всадник, решив не вдаваться в подробности того, кто он таков.

В конце концов, Семья Волка скоро примет его, и в этой семье сейчас – его ближайшие друзья, наставники, может, будущие соратники… Фоксом он сейчас был гораздо в большей степени, чем Йэстеном, если на то уж пошло.

К его изумлению, фьорберговы дети согласились принять помощь – и Фоксу предстояло теперь нести ответственность и за это свое решение тоже. Спасение чужой жизни везде, в любом месте мира связывало живущих накрепко – и север исключением не был.

– Фьорберговы дети, – произнесет седмицей позже, встречая Фокса и его неожиданных приятелей у самых отрогов Волчьего Хребта, Вильманг. Вместе с ним – Олло и Хельги.

И вот тогда-то Фокс-Йэстен поймет, что действительно за ношу он поднял. Впрочем, она стоила того – он успел послушать гномов, успел сделать выводы и прикинуть кучу всего. Стоило поднимать, да.

Не уронить бы только.

Глава 11. «Мидсуммэр»

– Мидсуммэр уж на пороге, – руки у Вильманга, нагие по локоть, сплошь в муке. Могучие длани мнут, месят, раскатывают и бережно собирают в ком липкое тесто, пышное и ноздреватое.

Вкусно пахнет подошедшей опарой – запах кажется Фоксу родным и уютным. Всадник присаживается на край лавки, не дожидаясь приглашения. Вильманг занят, видно же.

Тускло золотятся под солнечными лучами на осыпанной бледными веснушками коже рук волоски, запорошенные мукой, пальцы намертво увязли в густой опаре. Забывшись, Вильманг чешет лоб предплечьем, а не плечом – и на лице остается длинная белая полоса. Он только фыркает, сдувая лезущую в глаза прядь – и продолжает свое дело. Повторяет:

– Скоро Мидсуммэр. Хлеба надо напечь. Так положено.

– Я думал, хлеб пекут женщины. Ну, на праздник.

– Ерунда. Хлеб печь должен уметь любой живущий, а мужеского полу иль женского – не важно. – Он бережно обирает тесто с пальцев, бросает в общий ком, который потом снова мнет, тянет и собирает, делит, лепит круглые хлеба, их выходит числом два. Хлеба перекладывает в большие деревяные миски, выстланные льном, и сверху накрывает той же тканью. Хлебу теперь еще подходить с пяток лучин – а там и печь истопится как следует. Мучная белая пыль висит в воздухе, и Вильманг чихает. Начисто вытирает руки ветхим полотенцем, стряхивает след белых пальцев, оставшийся груди рубахи.

– Лоб оботри, – подсказывает Фокс.

Вильманг коротко улыбается, да и следует совету – а у Фокса в душе точно натянутую струну отпустили. Вильманг в последнее время редко улыбается, да и его со всадником дружбу как-то подзатянуло ледком… во всяком случае, так кажется Фоксу, сколько бы его Айенга не разубеждала.

– Тинг завтра, – Вильманг хлопает по плечу всадника, садясь рядом. – Там расскажешь все заново, про гномов в особенности – только хорошенько подумай, как бы тебе так убедить и остальной народ выслушать, а не кидаться грушами-каменками сразу. Это мы-то послушали – да не все такие, как я или старый Айсвар. Или конунг!

– Ты тоже не хотел слушать сперва, – тихо отзывается Фокс. – Я знаю, почему.

– Знаешь, да не понимаешь, – Вильманг неодобрительно качнул головой. Тебе как следует рассказать, что ли?

– Расскажи, – Фокс энергично кивает и смотрит на друга пытливо, так, как будто задумал прочитать обещанный рассказ в его голове.

– Погоди. Вот нацежу питья какого да печь поворошу – и будет тебе рассказ. А то экое лихо притащил – гномов!

– Вильманг, они не лихо. Они сами в беде.

– Знаю, знаю, – Вильманг отмахивается, стуча кружками. – Твое счастье, Йэстен-Фокс, что ты к тому дню задания Посвящения выполнил все, что положено, и как бы был уже в праве настаивать, чтоб твоих приятелей мы все же послушали… может, и к добру узнать, что за новая беда может прийти, и быть готовым – да только, я ж говорю, кто так еще рассудить сумеет?

– Айсвар скажет всем, разве нет?

– Айсвар… ты теперь зрелый муж! Сам должен уметь словом убедить, а не надеяться на старикана, хоть он и годи! – кружка тыкается в ладони Фоксу, следом на нее громоздится ломоть мягкого сыру. Всадник снова опускается на лавку, а рядом так же садится, неловко вытягивая натруженную в недавнем походе ногу, Вильманг. И говорит:

– Ну, слушай. История так себе, простецкая, зато, кхм, доходчивая.

…Старые и мудрые люди говорили, что наверняка Отец Онгшальд последними словами ругал тот день, когда брат его, мятежный Фьорберг, надумал создать гномов. Ибо ничто не досаждало людям Горскуна так, как их северные низкорослые соседи, облюбовавшие пещеры. Наверное, сами гномы то же самое думали и о людях, и долго бы пришлось искать, кто прав, а кто виноват в этой затяжной вражде, да только вот почти каждая крупная война между гномами и людьми начиналась примерно одинаково.

Точно так же, как этот налет на деревню. Гномий налет на деревню народа горскун.

Дело было зимой, в самом начале ее – и это тоже обычное дело. Север часто воюет по первому снегу, когда заботы и тревоги бурного летнего времени поутихни уже.

Маленькая деревушка Трорргов притулилась одним боком к горному хребту, так что бежать жителям было особо некуда, да и не ожидали они, что из белого вьюжного молока вынырнут коренастые фигуры вооруженных налетчиков. А когда истошный вопль «Гномы идут!» прорвался сквозь завывание ветра, было уже поздно куда-то бежать. Поднявший тревогу упал с пробитым горлом – короткий тяжелый болт, пущенный из гномьего самострела, вбил вторую попытку крикнуть обратно.

Бой – если это можно так назвать – был коротким. Спешно похватавшие, кто что успел, мужчины яростно защищали деревню, но их было мало, и подготовлены к нападению они вовсе не были. Гномов тоже было немного, но напавший отряд был отлично снаряжен и вооружен что надо.

Нападавших интересовали в первую очередь провизия и скот, захватом рабов, по счастью, они не интересовались, целью убивать особенно не задавались – главное, чтоб грабить не мешали. А дома в паре мест подожгли, вероятно, из пустой злости – добычи с первого наскока им досталось немного, а задержаться подольше, видимо, опасались. Железной метлой прошлись – и точно так же канули во вьюгу, как и появились.

Раненых было много больше, чем убитых, да и деревню гномы все же не успели обобрать до нитки, посему сниматься с места и идти к снерргам – а именно их поселение было ближайшим следующим человеческим жильем – пострадавшие не стали. Но вот гонца отправили. Точнее, сам отправился – вскочил на лыжи, и не подумав взять одну из немногих уцелевших лошадей, и помчал, так быстро, как смог, даже не дожидаясь конца метели. На лыжах во въюжном мареве за ним даже тролль не угнался бы. По счастью, и метель скоро начала стихать. Так, парень из клана Медведей добрался до соседей быстро. А там его и встретили – друзья, союзники… молодые воины снерргов.

– Эй, Вильманг! Ты же говорил, наши все вернулись уже с охоты-то, кто же это там тогда мчится, как угорелый! – слонявшийся близ ворот по верхушке стены Ингольв склонился вниз, окликая друга.

– Где? – Вильманг сноровисто взобрался по боковой лесенке.

– Во-он там, видишь, над сугробом сейчас мелькнул… вот, гляди!

– Так это и не наш, Инг. Это из трорргов кто-то, – Вильманг напряженно всматривался в приближающуюся фигуру, щурясь до слезящихся глаз. – Точно говорю. У них колчан иначе подвешен всегда, и отталкивается, глядь, с левой ноги сперва, тоже по-медвежьи. Ух, летит! Точно за пятки кусают!

– Из трорргов? Неужто случилось что у Медведей-то? – Ингольв вгляделся тоже во все приближающуюся фигуру и убедился, что его друг прав.

– Сейчас расспросим, – Вильманг скатился с по лесенке вниз и отодвинул засов маленькой калитки, впуская гостя. Ингольв живо спустился следом.

Буквально тут же в калитку вкатился юноша-троррг. Ингольв поймал не сумевшего погасить сразу движение лыжника за плечо. Тот страшно запыхался, потому почти сразу склонился, уперся ладонями в колени, выравнивая дыхание. Изо рта его белыми клубами рвался горячий пар – как у бегового жеребца после добрых пяти лиг ходу.

Вильманг встревожено потряс